Tormashki
tafoxu!
Алиса, я была у психотерапевта. Она считает, что у меня возрастной кризис. Я и сама это знаю, но все равно приятно, когда с тобой соглашаются профессионалы. Так вот, Алиса, она говорит, что мне придется смириться со своими ограничениями. С тем, что я не все на свете могу.

А мне страшно, Алиса, ужас как страшно. Мне показалось даже, что она о тебе знает. Что это она про тебя говорит, что мне надо тебя забыть. Или просто смириться с тем, что ты не разговариваешь и никогда не заговоришь. Может, она даже имеет в виду, что справится с кризисом – это значит, чтобы ты исчезла.

А что я буду делать без тебя? Только на тебя вся надежда. А ты все молчишь и молчишь.

Знаешь, я ей прямо так и сказала – «Не понимаю, как жить, если из меня не получится Милана Кундеры или Вирджинии Вульф». А она кивает – с пониманием. Я все-таки надеялась, что она скажет что-то вроде «Ну, почему же не получится», что покажет мне какую-то лазейку, запасной выход, но она только кивала молча – «Понимаю, трудно».

Ведь я, Алиса, знаю, что я не гений. У меня все в жизни было так просто. Никто в меня не выстрелил и не пробил дырочку, а гениальность получается именно так, да – дырочка внутри, которая не залечивается, а заполняется чем-то таким серебристым. Но разве я виновата, что в меня никто не стрелял? Что я не рыжая и не толстая, не еврейка и не лесбиянка, что в детстве у меня был велосипед и собака, и что у меня лучшие в мире друзья?

Одиночество – это да, но оно не такое уж страшное. Мое, по крайней мере. Видимо, его недостаточно.

И вот я не знаю, что делать, Алиса. Я привыкла слушаться врачей и старших. Особенно старших врачей. И все у меня всегда складывается как по учебникам, - если полагается пережить кризис, смирившись с ограничениями, значит, так оно и будет скорее всего. Но сейчас мне не хочется слушаться. Не хочу как по учебнику. Не хочу счастья. Мира не хочу и покоя. Пусть всегда будет кризис, только бы ты однажды заговорила.

Я ведь никогда про это не рассказывала почти никому. Боялась. А сейчас не боюсь, пусть смеются. Всему миру могу сказать – знайте, что я мечтаю стать писателем. И у меня для этого есть девочка в грязном платье и парусиновых туфлях, она сидит на ветке яблони и у нее фонарик «летучая мышь». Только сейчас она молчит. Но она заговорит, должна заговорить.

И если я перестану верить в эту девочку, то я не знаю, во что еще мне верить. Слышишь, Алиса? Мне не во что больше верить кроме тебя.